Экспликация понятия жизненного мира через гегелевскую "Феноменологию". Я – вожделение и признание: Я - Мы – Geist, инстанция Другого.

Удивительно, насколько поразительным может быть простейшее тождество «Я это Я», банальная тавтология, патетичный труизм, казалось бы бессмысленное повторение, зачастую не имеющее никакаго достоинства, когда оно осознается в своей различенности. Возможно ли, чтобы Я не было Я, или вдруг перестало быть Я? Можно ли найти повод для такого утверждения, разве только в том случае, если оно ставится под сомнение. Такого рода сомнение в тождестве «Я=Я» служит признаком отсутствия или потери идентичности. Что, собственно, утверждается в этом тождестве? Некоторое сознание, распыленная феноменальная вспышка, не имеющая континуальности, мыслящее или, конкретнее, чувствующее, воспринимающее, понимающее, рассуждающее и т.д., пребывает в состоянии некоторой неустойчивой средообразной формации, которая не имеет ни самозамкнутости, ни, следовательно, герметичности. Движение такой формации не имеет, следовательно, строго определенного вектора, так как сознание в этом состоянии не является точкой, и, не обладая устойчивостью, оно может распасться вновь в рас-сред-о-точенности. Постоянная неустойчивость, в которой сознание не обрестает целевую направленность, является причиной его неопределенности и, следовательно, неопределимости, невозможности быть указанным, найти легитимность его существования. Такое положение (еще даже не для-себя-бытие) эксплицируется в экзистенциальном состоянии деструктивного сомнения (слово 'деструктивный' однако не точно, оно предполагает объект деструкции, здесь же пока даже нет такого).

Движение к самозамкнутости и герметизация сознания начинается с волевого акта наведение своего предмета на себя, другими словами предметом знания становится само сознание. Таким образом, в том случае если проект состоялся, появляется самосознание. Однако разворот сознания к себе самому не означает стирание различия. Различенность лежит в основе бытия-для-себя как самосознания, она необходимо предполагает иное. Сознание не может замкнуться в том случае, если оно одновременно не подразумевает себя как отличное от иного. Таким образом возникает желание иного, вожделение мира, которое предполагает снятие различенности для самоотождествления. Я не могу знать, что есть (а быть значит всегда быть чем-то) если только я не полагаю, что это Я есть что-то, а не иное. Таким образом мое неудержимое влечение самоустановления предполагает иное. Желание иного есть направленность, а значит, и определенность. Объект желания не может воплотить собой желание, иначе говоря, желание само по себе, конституирует замыкание сознания, объект же принципиально есть только условие наличие вектора. Мы никогда не сможем получить то, что желаем, потому как, в действительности мы желаем само желание.

Иной здесь выступает как негация Я, но такая негация необходима для удержания Я, установления идентичности. Вожделение мира приводит к столкновению с Иным(самосознанием, также стремящимся к воплощению своей самозамкнутости). Сознание существования Иного нейтрализирует ценность собственного бытия. Если есть Другой, который так же претендует на самоопределенность, вожделеет мир, то каким образом я могу удостовериться в том, что я не есть Иной, в легитимности моего собственного присутствия, в оправданности моего притязания на действительность?

Иной требует своего признания, для того, чтобы иное в виде Я допустило его к легитимизации, установлении своего Я. Начинается игра сил, война воли за установление Я. Если Я поддается Иному, если оставляет свое вожделение мира для собственного установления в пользу возможности какого-либо бытия, признание своего поражения ведет к его служебному положению, он становится Служащим, победитель же — Господином. Однако такое положение дел ведет к деструкции и того и другого, поскольку подлинное установление возможно только только в различенности. Такое отношение не предполагает удержание дистанции, сравнения, обращения к Иному, а следовательно и установление Я не может произойти. Там, где есть господствующий и служащий, где нет уважения(удержания на расстоянии), никто не может быть самодостаточным, это состояние неудовлетворенности, когда не могут быть осуществлены амбиции установления Я.

В том случае, если Я действительно имеет намерение удержаться в своей самонаправленности и не раствориться в Ином, Я должен каким-то образом удержать Иного на расстоянии в различенности с ним. Посколько Иной алчен в отношении мира, это требует волевого усилия в учреждении дистанции. Стабилизируемое взаимоудержание устанавливает новое инстанцию Мы. Разделенность Я и Другого отныне удерживается засчет Мы. Мы — это качественно другое установление, стоящее выше, она организует новое тождество в различии. Установление Я происходит только в Мы. Это отношение взаимоудерживаемых и этим полноценных Я, который обретают свою герметичность. Мы может сохранять Я как Личность. Это отношение воплощается в таких взаимодействиях, которые центрируются на Личности, индивиде(интердивиде).

Диалоги

Профессор Н: Болезнь нашего времени состоит в том, что, растворяясь в кажущемся изобилии возможностей и потоке информации, человек потерял себя в мире, и особенно потерял себя.
Неуверенность – это в наше время вовсе не состояние потерянности или заброшенности, а скорее способ сохранить свое на самом деле очень беззащитное и ранимое Я, личную глубину, которую массовое сознание разменивает на ходячие, типовые мысли и чувства.
На мой взгляд, неуверенность – действительно признак наличия подлинной внутренней жизни, искренность перед собой, признание иллюзорности самопознания и боязнь ответственности за будущее. Такой взгляд на себя глубоко деструктивен, но при нем всё вокруг расплывается, и остается чувство глубины, ранящей наполненности бессмыслицей, которая, вероятно, и заполняет нашу жизнь. Кьеркегор был первым философом, который открыто признал это качество.
Попадание в ситуацию противоречия и абсурда вызывает чувство обнаженности души, которое очень трудно вынести. Однако эти моменты, возможно, и есть наша подлинность, за гранью ощущений и размышлений, некое тонкое чувство себя, своей уникальности.

Ответ: Ваша мысль насчет того, что деструктивное сомнение есть феномен положительного качества, показалась мне очень интересной и даже неожиданной. Сейчас я пока ничего не могу сказать. Я считаю, что мысль требует выдержки.

Н: Экзистенциально значимое отчаяние и сомнение проявляется не поводу себя, а в связи с Другим. Это есть экзистенциальное отрицание присутствия в этом мире. В такие моменты возникает самый тяжкий вид деструктивного сомнения - сомнений в необходимости самого существования.

Ответ: Я глубоко уверена, что чистое сомнение взятое само по себе деструктивно. От этого мой тезис о необходимости качественного изменения своего экзистенциального статуса. Оно не может давать никакого начала движению, ибо оно есть пассивность. Вы меня натолкнули на мысль о замкнутости на себе и на разрыве позиционности. Другой(здесь), как мне кажется, может рассматриваться исключительно как модус такого мыслительного зазора, который позволяет провести процедуру отвлечения(я не знаю, видели ли Вы, что было по этому поводу описано в моих рассуждениях), то есть Другой может являться отвлекающим, но для этого ему необходимо бросаться в глаза, другими словами - быть серьезным и глубоким потрясением, иначе неантогоничная Я-данность Другого будет поддерживать состояние сомнения, что (из первой аксиомы) не может быть положительным. Как мне кажется, прежде осознания своей индивидуальности, но все же инаковости, стоит осознание себя как сомневающегося модуса, но это уже качественно другое экзистирование, с уже предпринятой попыткой обращения на себя. Это уже шаг, однако это недостаточный шаг для изменения этого состояния. Возможно здесь следует ввести категорию воли, но я пока не готова к этому. Н: Пребывая в вечной замкнутости в себе, мы хотим увидеть себя со стороны в Другом, что рождает надежду на тождество душ и понимание. Однако эти надежды ложны. Оправдание одиночества происходит через сомнение в его подлинности и неизбежности отчаяния от неизбывности этого состояния. Оправдание одиночества через сомнение в его подлинности и неизбежности отчаяния от неизбывности этого состояния. О: Я соглашусь с Вами в том, что Другой играет роль. Но я склонна думать, что Другой есть не только неверный путь в поиске себя, но Другой есть возможный источник самоотчуждения. Существование Другого подвергает сомнению ценность Субъекта; Если существует Другой, существует навязывающимся способом(так как Субъект вынужден мыслить Другого), то каким образом возможен Субъект? Он как бы неитрализируется теряет свою тождественность и идентичность в силу способности осознования факта Другого. Таким образом Другой - отрицание Субъекта; Понимание этого приводит к тому, что Другой должен быть антогонизирован своей отрицательности(не в логическом, но экзистенциальном смысле). Что делать с раздробленной идентичность, как быть с Другим? Вот этот вопрос ищет своего ответа, пока Субъект(уже более им не являющийся, как потерявший герметичность) пребывает в (состоянии) сомнения. Н: Можно ли быть субъектом, не узнавая себя в Другом? И ведет ли сомнение в себе к распаду субъекта? Почему невыраженность сокровенного Я нас волнует вплоть до саомубийства - ведь мы со спокойствием сфинкса можем жить в-себе-и-для себя? О: Я склонна думать, что у борьбы есть смысл. Вообще для выхода из экзистенциального сомнения как чистой пассивности(как я ее понимаю) необходим поворот, скачок, удар. Этот удар направлен на осознание неразумности мира. Раз это осознав - единственный выход, каким я его вижу - это подыграть ей. И в этом смысл борьбы. Вы говорили о том, что сомнение есть признак исключительности, человек сомневающийся не принимает общие мнения, он необычен. Я склонна думать, что все дело в том мыслительном и временном зазоре, что оставляет место для поворота(в-падения) в состояние сомнения. Это зазор безусловно требует некоторого мыслительного поля, которое присутствует не у всех и не во всех жизненных обстоятельствах. Н: Пассивность сомнения заключается в его внутренней ценности для себя. Что касается толчка - то, вероятно, это всего лишь спусковой механизм давно накопленного процесса. После такого толчка вы чувствуете. что вы где-то вне смысла, который так хочется достичь, но он недостижим. Это наверно и есть зазор. Между тем, что ты есть (что неизвестно) и тем, кем стал (или кем был), что тоже неизвестно. Что касается в-педения, сомнение охватывает, очень резко и неожиданно - оно удерживает нас в своем пространстве. Я уже писал вам, что таким индикатором, а то и толчком служит другой. Особенно при отторжении нашего лучшего. Оказывается, ставится под сомнение самое ты. Ты должен быть благороден и невозмутим в духе героя или платоновской разбитой лиры, а возникает осознание ненужности себя - зазор себя с самим собой, отрицание собственного субъекта, бытие-не-собой, выход из всех измерений жизни. Это возможно и есть ваша меланхолия, оппозиция всему в себе, пассивность ко всему моему, что не мое, а чуждое мне.

Сомнение и современность

Мы уже сказали, что, по нашему мнению, главная причина сомнения в отвлечении. И именно поэтому мы говорим о сомнении, как болезни современности. Когда бы еще человек нашел столько способов отвлечься? Ведь, по сути, все способы нашей коммуникации, абсолютная свобода в выборе точки зрения, ракурса видения мира, обнаруживают его. У нас уже не может быть одного заданного угла, под которым мы видим все, что происходит.

Если во все времена, до технической и информационной революции необходимо было серьезное потрясение(эволюция разумности по Юнгу 15), кризисное положение, чтобы этот угол сместился, и события открылись в новом свете, то сейчас это происходит повсеместно и почти независимо от нас, мы не защищены потока информации, мы вынуждены постоянно на нее отвлекаться.

Во-первых, культура повседневности такова, что мы получили свободное время, которое в свою очередь также тратится на потребление сведений об окружающем мире. А во-вторых, абсурд имеет больше оснований находить себя именно сейчас, когда в нас вкладывается уверенность в во всемогуществе человеческого разума.

Отвлечение как спасение

Отвлечение деструктивно, как мы говорили оно рождает сомнение. И вместе с тем оно оказывается же оказывается победоносным уже будучи внесенным на почву абсурда. Как же такое возможно?

Что было бы, если бы не произошло отвлечение. Как сказано ранее, раз удостоверившись в феноменах мира, мы благополучно забываем об этом, ведем себя так, "как будто ничего не знаем". Но делает ли это нас счастливыми? Да, допустим, это не вводит нас в состояние деструктивного сомнения, от этого унылого видом безвольного бездеятельно тумана, но освобождает ли это от земных невзгод, от ежедневных обид и печалей?

Но осознание абсурда, ясность видения - разве оно предполагает простоту сердца? Нет, это подлинно отличное существование, но это существование единственный позитивный исход из деструктивного сомения, болезни века. Сомнения, как по сути, болезни актуальной, касающейся человека современного, уязвимого, в свободном потоке информации, свободного в общении и передвижении.

Само существование смерти не ведет к абсурду. Для этого нужно осознать смерть, как абсурдное. Об этом и говорит Камю, что мир сам по себе не абсурден, но встреча с нашим сознанием, ищущим определенности (разумного) ведет к противоречию. То есть нужна некототорая процедура отвлечения.

Чтобы осознать то, что, к примеру, смерть - бросающийся в глаза свидетельство абсурда, необходимо сначала отвлечься от сиюминутных дел на смерть, потом отвлечься от смерти, как от чего само собой разумеющегося. Ведь Камю так и пишет, что все мы естественно знаем про смерть, но "ведем себя так, как будто не знаем".

Слово "отвлечение" представляется здесь весьма удачным. Оно созвучно и "развлечению" и "влечению". Для того, чтобы отвлечься необходим какой-то зазор, временной и мыслительный. Этот зазор навивает мысли о "философском досуге", т.е. свободном времени. Это во-первых. А во-вторых это отвлечение требует отвлекающего, того что бросается в глаза.

При определенных условиях эти два требования могут быть соблюдены.

Свидетельство такого соввпадения можно найти, к примеру, в классической литературе, в "онегинском" времени, когда "сплин" и "скука", или, на русской почве, "хандра" были модными явлениями (О хандре см. Набокова "комментарии"). Дригим примером может служить наша действительность (Прим. сомнение как болезнь, ипохондриа - невроз - Юнг).

Прим. - об отвлечении см. ниже "Призрак и казуальность".

Кстати, даже оттенок оппозиционности, которые некоторые исследователи видят в слове "хандра" в эттом контексте так же, весьма неожиданно, приобретает значение.

Сомнение и смерть

Умереть от скуки самой по себе невозможно. Все-таки для того, чтобы появилась мысль о самоубийстве, изначально необходимо понять, что дальше так жить невозможно.

Заметки по теме

Кстати, сомнение в нашем смысле не подразумевает субъектно-объектной оппозиции в общем смысле именно как эмоциональное состояние - это некое семантическое поле. {Семантически можно отнести, судя по всему, к сомнению-эмоциональное состояние или сомнение-кажимость.}

e.g. Я знаю только одно: человек есть объек-

тивный носитель разума, все, что мешает

человеку развивать разум, – зло, и это зло

надлежит устранять в кратчайшие сроки

и любым путем. Любым? Любым ли?...

Нет, наверное, не любым. Или любым?

Слюнтяй! – подумал он про себя. – Надо

решаться. Рано или поздно все равно при-

дется решаться (А. Стругацкий, Б. Стругац-

кий. Трудно быть богом);

Прим . И. Г. Никольская

ВЫРАЖЕНИЕ СЕМАНТИКИ СОМНЕНИЯ

В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Записки

Жизнь окрашена тревогой. Тревога возникает, когда в поле зрения проявляется призрак оправданности наших действий. Мы тем или иным образом осмысляем нашу деятельность, хотя бы постфактум. Очевидно, что жизнь не исключительно состоит из наших волевых актов, она не есть просто пустое пространсво, где можно выбрать дорогу под любым углом. Все таки мы ограничены, и если брать взляд из будущего мы ограничены только одной дорогой. Ведь впереди - смерть, а рассматривать все с точки зрения обратного отсчета кажется очень глупым.

Прим. - Камю о свободе и жизни из главы "Абсурдная свобода".

Заметки

Я хочу сказать о таких религиозных предубеждениях, которые обнаруживают себя в абсолютном непонимании при встрече с простым безверием или неспособностью определить себя к какому-либо вероучению, и возможно, в тоже время, защищать атеистические взгляды. Здесь вопрос состоит вот в чем: как оправдать, какое основание найти такому бессилию или нежеланию? И если нет очевидного основания, считать это свидетельством слабости характера, отсутствием опоры, целостности, уязвимости, возможно, не в суждениях, а в условиях, жизненных трудностей, горя и печали?

Безверие, по сути, болезнь(позволю себе такую аналогию) актуальная, касается она человека современного, уязвимого, в свободном потоке информации, свободного в общении и передвижении.

Сомнение и скука

Сомнение, о котором я говорю, не событие, но состояние. Это не процесс, так как лишено развития. Но это так же и не волевой акт.

Неустойчивое и туманное положение вещей, как говорилось, приводит к разочарованию. Потому, что попытки осмысления тщетны, обеззначены. Если беспокойство по этому поводу принимает активный характер, то оно перерастает в отчаяние. О том, к чему это приводит рассуждал Камю. Если же это беспокойство пассивно, оно перетекает в скуку, или, сказать лучше, хандру. Камю видел скуку позитивно, считал, что "она приводит в движение сознание". Мне же кажется, что сущность скуки в том и состоит, что она стоит на месте, что она не начало, что она сама не есть движение и в движение приводить не может. Возможно, скука сопровождается некой силой(об этом еще нужно подумать), но сама по себе она есть чистая инертность. Никакие значимые действия не предпринимаются из скуки, или, так или иначе, это носит случайный характер.

Призрак и Казуальность

Как возникает сомнение? Мы уже говорили, что причина сомнения в отвлечении. Отвлечение есть потеря из виду того, что раньше было перед взглядом. Что заставило нас отвлечься? Что-то, что внезапно бросилось в глаза. Что могло броситься в глаза? То, что вызывает удивление. Удивление вызывается противоречием. Противоречие не вписывается в нашу систему, обыденный взгляд. Следом за противоречием - разочарование. Противоречие вносит разлом в наше пред-ставление, получая разлом в одной части, мы становимся свидетелями того что наши законы не определяют бытие, что они задают его неправильным образом. Обесценивание общих законов приводит к рассыпанию порядка. Очертания порядка теряются, размываются. Теперь от вещей остаются силуэты в тени сомнения.

Призрак Сомнения

В чем состоит сомнение? В нерешимости перед выбором. Выбором между. То есть должны существовать варианты, между которыми мы сомневаемся.

Или. Что-то, что прибывает в нашем сознании в укорененности, при отвлечении, тянет в такое состояние сомнения, где нет видимых альтернатив. И именно о таком сомнении пойдет речь, в специфическом смысле. Мы будем понимать под сомнением отсутствие всякой определенности, и соответственно вектора цели, или направленности. Что можно сравнить с пребыванием в тупике с невозможностью и нежеланием повернуть обратно, или темнотой и туманом, когда не видно дороги(вообще никакой дороги - а их может быть одна или две или сколько угодно, то есть отсутствие выбора, что возвращает нас к сомнению в первом смысле).

Удачной кажется такая метафора: спрыгнув(или будучи вытолкнутым) с поезда и оглядываясь назад, уже невозможно представить себе возможность попасть обратно. Здесь: поезд имеет тот самый вектор; неосмотрительно отвлекаясь, мы падаем; попадаем в туман, а оборачиваясь мы видим лишь неприступную стену проходящего поезда в неясной дымке.

Такое сомнение меньше похоже на морскую глубь или пропасть в которой тонет человек, чем на туман, где он бесцельно блуждает, различая только тени, и сам становясь в тоже время тенью. Поэтому мы и говорим о призраках. Описанное туманное царство напоминает Царство Теней, Аид.

Прим. И да Ассоциация с Сизифом неслучайна. Я возьму в помощь Камю.

Сравнение с поездом не так поэтично, как хотелось бы, но, скажем ни колесница, ни стройное римское войско не могло бы служить иллюстрацией стены. Или?

Призрак Патриота

Отсутствие патриотизма, в принципе, является еще одной гранью проблемы сомнения.

Не быть патриотом, в каком то смысле, - стыдно. Быть патриотом сложно. И не только на уровне поступков. Даже на уровне убеждений, это чувство тяжело оправдаемо. И да, ключевая проблема здесь, судя по всему, в том, что это прежде всего чувство. И попытка наглядно показать и объяснить необходимость его, кажется, даже странной. Странной потому, что, вообще, это должно быть самоочевидным. В тот момент, когда это не самоочевидно, оно «вдруг» приобриотает тяжесть осмысления, вызывает скептицизм и, как ни странно, угрызения совести. Является ли такое сомнение результатом пробела в воспитании или образовании — вопрос сложный. И прежде всего потому, что поставлен он односторонне.

Знаменитый драматург Бернард Шоу, как-то дал свое определение: «Патриотизм — это убеждение, что твоя страна лучше всех остальных, потому что ты в ней родился». В каком-то роде, он прав. И даже несмотря на циничность в отношении столь высокого чувства, это определение сложно обвинить в необъективности. Судя по всему, здесь также действует всеобщий закон сомнения: выпадая из поезда и оглядываясь назад, уже невозможно представить как запрыгнуть обратно.

Призрак ада

Культура и архетипические представления накладывают отпечаток на наше подсознательное предчувствие. Так, человека, определяющего свое неверие, преследует всюду подстерегающая неуверенность, мимолетное дыхание страха и опасение перед возможностью существования потустороннего мира. Происходит это, судя по всему так: очевидная твердость убеждений вдруг теряется, размывается и приходит некое загадочное «а вдруг». При таком раскладе заблуждение, в котором доселе мирно прибывающий неверующий чувствует себя в безопасности, «вдруг» оказывается приговором.

Загадочность этого явления заключается в том, что, как только этот призрак уходит из поля зрения, он вдруг перестает иметь значение существования. Тут, в общем, есть два пути: либо сиюминутный переход к разряду предрассудков, либо обращение (речь скорее идет о противопоставлении определенной веры и общего безверия, чем о том, что касается разных религий — прим.). Второй исход понятен — ибо, в сущности, нет другого назначения такому изобретению, как «ад» или перспективы перерождения, кроме как принятие императива обращения. Что же касается неверующего, то для него сам загробный мир, исчезает так же скоро, как и тень сомнения в его нецелесообразности.

Полагание плюрализма вообще не имеет почвы в духовной сфере, что, в принципе, и является одним из оснований отсутствия религиозности, а для истинно религиозного человека имеет смысл одна и только одна перспектива, так что явление некоего мистического психологизма вполне оправданно.

Собственно говоря, вполне полезно предположить, что набожный христианин действительно попадет в рай, индуист улучшит свою карму, а безверный просто закончит свое существование, как и ожидалось. С точки зрения неитрального отношения к религии вообще такое положение дел очевидно, в силу того, что относится скорее не к смерти, и тем более не к жизни после смерти, а к жизни самой по себе, как к непосредственной актуальности.

В итоге, получается, что освобождением от этого предчувствия служит, в целом, простая уверенность в своей независимости от этой перспективы. Как можно, например, попасть в ад, если его вообще не существует? Вергилий, в «Божественной комедии», будучи язычником, является проводником в аду, но этот «ад» - «ад» Данте. Здесь, кажется, действует мудрость стоического характера: «Нельзя зависеть от того, что от нас не зависит». Но отсюда возникает следующая дилемма: кто тогда вообще попадет в ад? Судя по всему, все, кто предположительно и должен туда попасть.